Модулярва

Модулярва – слово, образованное от музыкального термина «модуляция» и одного жаргонного словечка 100-летней давности. Придумал его мой однокурсник по Киевскому «глиэровскому» музучилищу Саша Митрофанов еще на 2-м курсе. А уже я применил это, поначалу «безадресное» слово к нашему преподавателю музыкально-теоретических дисциплин Лилии Андреевне Малявской. Поскольку мы занимались на музыкально-теоретическом отделении, то эти предметы были у нас основными (1). Поэтому и Лилия Андреевна была нашим главным – главнейшим! — преподавателем. Словом, Модулярва!
Чем же она заслужила столь жестокое и малоинтеллигентное прозвище?
… Начало 70-х. Музучилище, из былого Храма Искусств перекованное в кузницу идеологических кадров «в области музыки». Академичные, скучноватые преподаватели. И вдруг в эту «отфильтрованную» кадровую среду врывается эпатажная, резкая молодая леди, словно выпрыгнувшая из голливудского экрана. Огненно-рыжая грива, зачесанная назад, такой же рыжий гребешок, круглые очки. Небольшой рост, стройная, но не лишенная женских прелестей фигура. Ходит быстро, семеня и топая, будто в чечетке. Такая же быстрая, отрывистая речь. Когда Л.А. повышала голос (куда уж выше!), раздавалось – о, нет, не крик и не визг, а бурунная смесь всех сущих техногенных шумов, усиливая и без того выходящую из берегов эпатажность. Л.А. напоминала хищную птицу, но очень странную — такую, чьей целью было не съесть, а только клюнуть жертву. Даже в этом она выбивалась из ряда!
Менее всего Л.А. походила на преподавателя. Скорее – на задиристую студентку-модницу, любившую дразнить и «подкалывать» преподавателей, сокурсников, всех и вся вокруг, не в силах выйти из этого образа до последних своих дней.
Она могла на весь коридор взвизгнуть на ученика:
— Ты глуп, как ботинок! – и резко, «командно» развернуться на 180 градусов, звучно ударив каблучком о пол.
С издевкой глядя на ученицу, она могла, изобразив ладонью козырек надо лбом и улыбнувшись «на все 32», процедить во всеуслышание:
— Что, деградируешь?!
Или заявить о ребятах в группе (а учились на большинстве отделений в основном девчонки):
— Нет в этой группе мальчиков! Один идиот, другой слизняк, третий подонок!
При этом родители мальчиков испуганно полагали, что именно их чадо педагогиня сочла за идиота (ведь «психиатрическая» репутация могла серьезно повредить биографию. А «слизняк» и «подонок» — так себе, эмоции).
Не только сирые и здравствующие испытывали на себе правду-матку Л.А. Даже в «святые имена» порой летели булыжники «пролетарских» размеров: Чайковский – истерик, Шопен – физиологичен, Танеев – мертвецки заумен, «Кармен» — типичная оперетта, а «Князь Игорь» — «вообще не опера»…
А как же уроки? Ведь она, как никак, преподаватель!
А вот так:
Наша классная комната отделялась от коридора предбанником, в котором тоже была дверь. Малявская обычно опаздывала. Мы шумим, но прислушиваемся. Вдруг дверь в предбаннике резко хлопает и раздается дробный топот. Затем так же резко распахивается дверь в классной комнате, из двери на стол летит классный журнал, вслед за ним в комнату влетает сама Малявская и со всего маху шлепается на стул около пианино. После сухого, отрывистого возгласа «Писать!» она выстукивает на пианино мелодию для записи на слух (это называется музыкальным диктантом), умышленно нивелируя метрические ударения (что иногда полезно для развития метро-ритмической интуиции — но не до такой же степени!).
Актриса по жизни, Л.А. не чужда была и резко менять манеру поведения. Порой она могла не только не опоздать на занятия, но и прийти пораньше, молчаливо и с серьезным выражением лица дожидаясь, пока соберется группа. А затем, с оттенком трагизма в голосе, объявить:
— Сегодня у нас траур. Мы начинаем раздел «Гармоническое сольфеджио»…
На поверку же, эпатажное, подчас наигранное поведение и показная «легкомысленность» Л.А. были всего лишь флером, за которым скрывалось немало такого, о чем даже мысли не допускаешь, но что явственно представало «по результату».
«Вечная студентка» драла с нас три шкуры – и поделом. И лично мне ХОТЕЛОСЬ у нее учиться!
Л.А. с миноискательской точностью отлавливала таланты и раскрывала свои способности навстречу им (кто занимался музыкой, тот знает, что такое индивидуальные занятия и самоотдача педагога). Но серость, индифферентность к своей профессии она открыто и демонстративно презирала, не упуская случая показать свое отношение к ней. И ее можно было понять: не имея рычагов влияния на отсев абитуриентов, она вынуждена была заниматься с теми учащимися, которых ей навязало руководство училища.
Однажды она дала нашей группе необычное творческое задание «расцветить» мелодию динамическими (громкостными) оттенками, а затем самостоятельно ее пропеть. Урок, на котором нам следовало представить плоды своего творчества, Л.А. начала так:
— Ну как, красиво у вас получилось? Выразительно? У Светы А. тоже получилось красиво? Ну, валяй, яви свою красоту!
Пикантность ситуации усугублялась тем, что Света А. не отличалась не только заметными способностями, но и внешними данными. Другая бы на ее месте пожаловалась «по инстанциям» за грубое оскорбление (даже если оно эффектно обыграно), но… страх быть отчисленной, видимо, оказался сильнее. Словом, Л.А. знала, когда наносить удар без ущерба для себя.
Коллеги Л.А. злословили: дескать, Малявская «все делает для себя», «работает на популярность». Но ведь она просвещала нас, порою с риском для своей должности, раздвигая горизонты наших юных представлений об искусстве — и далеко не всегда в «идеологически правильную» сторону!
Иногда она могла внезапно остановить урок, бросив: «Я устала, надоело мне это сольфеджио. Давайте посмотрим журнал мод!» Мы становились в кружок вокруг педагогического стола и, слушая лаконичные комментарии Лилии Андреевны (а самые смелые из нас и свою лепту порой вносили), рассматривали принесенные ею глянцевые журналы и книги в суперобложках . И тут Малявская раскрывалась по полной! Достойные объекты удостаивались почти афоризмов, вроде: «Гримасы разлагающегося Запада: изобилие и всеобщая красота!», «Мужественная женщина и женственный мужчина как символы светлого будущего», «Жлобы — это не просто пришельцы из села, это гораздо глобальнее!» К недостойным же применялись излюбленные словечки Л.А.: «жлобство», «плебейство» и с особым смаком — «бредятина» (нам казалось, что это словечко — личное ноу-хау Л.А.). Зато абсолютно положительным универсумом служило слово «современно», произносившееся с таким непременным восторгом, какой только возможен в тусовке.
Вместо уроков Л.А. могла повести нас в кино, причем на премьеры модных и нашумевших фильмов – но обязательно фильмов интеллектуальных и плотно «накультуренных» («Солярис», «Гойя», «Человек-оркестр»), после чего мы вольным строем неспешно прогуливались до самого училища, пытаясь делиться впечатлениями. Именно «пытались», ибо Лилия Андреевна столь активно их комментировала, что диалог непременно превращался в моноспектакль.
А на зимние каникулы… она устроила нам поездки не куда-нибудь, а в Латвию и Литву. Лично я благодаря Л.А. посетил Прибалтику впервые. Можете себе представить, как мы там «отрывались» на посиделках? Нет, не можете, ибо не знаете, что такое посиделки с Малявской! Дым столбом, а тут еще Саша Митрофанов гитару где-то раздобыл и шпарил песни В.Высоцкого одну за другой… «Мы не Митрофанова сейчас слушаем — мы слушаем Высоцкого!» Словом, полная Модулярва! (2)
А что же я? Ведь тоже ученик – не наблюдатель какой-нибудь. И амбициозный ученик!
Первый семестр мы с Л.А. довольно рискованно пикировались. И меня предупреждали: «Играешь с огнем!»
Знакомый моих родителей, неплохо сведущий в психологии, проанализировав мои, достаточно эмоциональные, рассказы об Л.А., резюмировал: «Она – вождь. Такие любят встречную силу. Так покажи ей силу — силу своих знаний, свое дьявольское трудолюбие! Она не должна быть завистливой. Не должна, по идее!»
Вняв этому совету, я и вправду решил доказать Л.А, что Александр Резник – нечто большее, чем ей кажется! С моей склонностью к трудоголии и «конструктивному бунту» дело было сделано. Хотя на карту ставилось многое — а вдруг случится не «по идее»?..
Подействовало! Уже во втором семестре І курса Л.А. начала ставить меня в пример всей группе и даже расхваливать на педсоветах. Распаляясь, я, в ответ на ее задачи, отвечал встречными сверхзадачами. И она это оценила: значит – не завистлива (чудовищная редкость в творческой среде)!
А кроме «класса», существовал еще и «внекласс», где Л.А. не просто «вызывала потребность», а распаляла подлинно спортивный азарт посостязаться в «умствах», «остроумствах» и просто «остреньких пустячках»!
Когда мы коллективно встречали новый 1973 год в одном из общежитий Риги, Л.А. озадачила нас придумать остроумные новогодние пожелания. Первое, что мне пришло на ум, это сборник «Задачи по гармонии» Мутли, по поводу которого Л.А. однажды изрекла каламбур «Муть ли?». И вот что у меня получилось:
— Снова будет модулЯ из Мутля алля Маля…
Во время одной из коллективных прогулок Л.А. вдруг вспомнила сюиту Л.Колодуба и с некоторой иронией перечислила названия ее частей: «Гавот», «Вальс» и «Фокстрот». А я возьми да и вбрось свою «копейку»:
— Старое плюс устаревшее…
— Ты Колодубу это скажи – никогда в консерваторию не поступишь! – с неожиданной серьезной ответила Л.А., видимо, чтобы скрыть потерю дара речи.
А в центре Каунаса, где на всю площадь каждый час звучала колокольная музыка Г.Купрявичуса, Л.А. заметила, что музыку включают не в 11.00, 12.00, 13.00, а в промежуточное время – в 11.30, 12.30, 13.30…
— Видимо, у литовцев синкопированное мышление,- сходу умозаключил я.
— И здесь ты меня опередил! – с напускной серьезностью и затаенной усмешкой отрезала Л.А. – Хвалю!
Но однажды мне пришлось выслушать и политическую нотацию от Л.А., которая раскрыла еще одну неявную, но очень существенную грань ее личности.
Не знаю, какой бес тогда меня попутал, но лет в 16 я увлекся этноцентристскими идеями, очень переживал по поводу массовых смешанных браков и «потерей народной самобытности» (и это при том, что сам я – смешанных кровей!). Своих взглядов я по-наивности не скрывал, не подозревая, что в те годы это могло окончиться плачевно и для меня, и для моих близких. Узнала об этом и Л.А. На одном из индивидуальных занятий она вдруг выдала такой текст (забыть его я не в состоянии даже спустя почти пол-столетия):
— У меня отец поляк, а мама румынка. Как видишь, я далека от чистоты крови. Но у меня была знакомая, которая уши всем прожужжала тем, что у нее – «чистая кровь». Мало того, она и на окружающих смотрела, как на низшую расу. Однажды я не выдержала и врезала ей: «Каких ты чистых кровей? Ты в зеркало на себя смотрела? Да на твоей роже вся Золотая Орда выписана!» И каков же был ее ответ?! «Зато не еврейка!» И я поняла, что убеждать в чем-то идиотов бесполезно.- Почти бесстрастно говорила Л.А., выдувая сигаретный дым в открытое окно. Затем, повернувшись ко мне, строгим голосом:
— Ты тоже хочешь быть похожим на идиота?!
Повернуть именно таким образом один из опаснейших в тогдашнем СССР политический вопрос – вопрос национализма,- в русло психологии, в русло здравого рассудка и просто человеческих отношений мог только человек мудрый и тонко чувствующий внутреннему миру другого человека. Любой политический ярлык, любой обличительный «изм» способен панически запугать, «загнать в скорлупу», но не изменить мировоззрение. Но «быть похожими на идиота» — это уже не политика, это проникновение вовнутрь самолюбия, это серьезный сигнал: «Так нельзя! Так ненормально!»
Мама одной из моих сокурсниц как-то заметила: «Вы в разговорах друг с другом так много времени уделяете Малявской, что невольно напрашивается вывод: ваш педагог – сильнейшая личность, раз она заставила всех вас постоянно думать о ней!»
Острая нелюбовь и страх перед Л.А. во многих из нас сочетался с трепетным благоговением, а стремление «спасаться от» — с тягой «бежать за». Такие чувства обычно обращены к вождям, демонам, могущественным магам, но не к обычным людям. Л.А. же была не просто обычным, но и глубоко несчастным, мятущимся человеком, источенным комплексами недооцененности, недовостребованности, недовнимания… Тогда я этого еще не понимал – видимо, не дорос…
В III курс мы вошли с новым «главным» преподавателем. Л.А. отстранили от работы с нашей группой. Ее «съели».
Довольно скоро мы ощутили, как убийственно пусто нам без нашей Модулярвы, стоклятой и столюбимой.

Лет 15 назад я поинтересовался у одной из педагогинь Музучилища, как там поживает Л.А.
— А Вы что, ничего не знаете?! Вас на самом деле интересует эта склочница и скандалистка?
Оказалось, что в 1999 г., на исходе учебного года вокруг Л.Малявской разразился очередной скандал по поводу несдачи ей экзамена очередной студенткой. В начале нового учебного года в «глиэровке» с детективным азартом ожидали продолжения и развязки этого скандала. Но в августе…
В августе 1999 года Л.А. Малявской не стало. Было ей всего лишь 59. Кинороман, в который она превратила свою жизнь, оборвался – видимо, повредился видеофайл, а скопировать оказалось некому.
The End.

Простите нас, Лилия Андреевна! И меня лично простите!

——
Примечания.
(1) На других, «исполнительских» отделениях такие дисциплины — сольфеджио, гармония, элементарная теория музыки — были вспомогательными, и у будущих маэстро баянов, флейт, виолончелей и сольного пения ничего, кроме головной боли и чувства потерянного времени, не вызывали. Хотя, кто знает, каково было бы мастерство этих маэстро без штудирования музыкально-теоретических курсов.
(2) Некоторые из моих однокурсников стали известными в сфере культуры людьми: Александр Васильев (он же Саша Митрофанов) – музыкальный радиожурналист и выдающийся популяризатор академической и джазовой музыки, Вадим Лащук (1956-1999) – известнейший в 80-90-е годы украинский рок-музыкант, основатель рок-группы «Дисплей, Алла Мигай – композитор-песенник, тележурналист, поэт, Надежда Ройцина – музыковед, ныне работающая в Германии.

© Александр Резник, декабрь 2016 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.